Клариси Лиспектор

делаешь вид, будто всё, что у тебя есть — и вправду есть, и ты не делаешь вид,

с сухими глазами, но с сердцем мокрым от слез,

ей вспомнилось, что она где-то читала, будто пойманный зверь судорожно мечется, потому что пытается угадать верное движение и так освободиться от того неведомого, что удерживает его, но, не находя единственного, выверенного, ведущего к свободе движения, он начинает инстинктивно биться, то есть отпускает контроль; Лори потеряла контроль над собой, и это было мудро, потому что она приобрела то пришедшее из примитивной, животной жизни преимущество, которое позволило ей освободиться: в истерике она металась между столькими противоречивыми и сильными чувствами, что какое-то из них, освобождающее, в конце концов помогло ей вырваться из сети, и, пребывая в зверином неведении, она даже не знала, как именно освободилась,
она устала: освобожденный зверь устал от своих усилий.

вся красота ее состояла лишь в том, что она женщина

красавица? нет, женщина:

земля благоухала тысячами измятых листьев и цветов: духи для Лори были одним из инструментов имитации мира, она так хотела научиться жизни; духами она как-то усиливала то, чем была на самом деле, и потому не могла пользоваться ароматами, противоречащими ее сути: умение душиться проистекало из некой инстинктивной мудрости, унаследованной от тысяч женщин, обучившихся как будто без усилий, как будто бы пассивно, и умение это, как всякое искусство, требовало хотя бы минимального знания самой себя: она пользовалась духами со слегка удушливым ароматом, сладковатым, как жирный чернозем, как будто запрокинутая голова приминала рыхлый чернозем, при этом она никому из коллег-учительниц не говорила, как они называются: это были ее духи, это была сама Лори, и душиться для нее означало совершать секретный, чуть ли не религиозный обряд

египетская царица? нет, прекрасная видом и богато украшенная, как библейские женщины, и что-то в ее обведенных черным глазах будто просило в тоске: разгадай меня, любимый, или, мне придется тебя сожрать,

На долю секунды человек представляется экспонатом для разглядывания, и это можно было бы назвать нарциссизмом, но под влиянием Улисса она скорее назвала бы это радостью бытия.

она почувствовала себя настолько незначительной, ибо тело гораздо мельче мысли, оно до того мелко, что ему и не нужно большей свободы: то, какая она мелкая, не дало бы ей возможности воспользоваться свободой.

Тщетно мы пытаемся читать, чтобы не слышать ее, тщетно предаемся лихорадочным размышлениям, чтобы замаскировать ее, строим планы — хрупкие мостки, соединяющие нас с внезапно немыслимым завтра.