Дина Рубина

Что-что, а против себя не шла никогда. Собственный характер волок ее на аркане к несчастьям и одиночеству… Вечная игра с огнем, глупый азартный риск…

Города должны жить долго – дольше, чем люди. Они должны меняться постепенно и величаво, строиться основательно и не наспех, улицы и площади называться раз и навсегда, памятники – стоять незыблемо… Это плохо, когда человеческая память переживает память города, да еще такого обаятельного и милосердного города, каким был Ташкент, который всех нас берег и хранил, а вот мы его – не сохранили…»

Шо? Дощь?
– Та не, гразь есть, но лично не идет…

Психиатрия – область, в которой никто ничего не понимает. Каста людей, которые только болтают. Что такое мозг, почему ты поступаешь так, а не иначе, до сих пор не знает никто.

…Жизнь сломалась, и уже никогда не срослась полностью; то есть, конечно, срослась, но в месте перелома продолжала ныть и пульсировать горячей болью, почему-то не остывающей с годами…

Гуревич пока не знал, что жанр его биографии – буффонада, хотя и грустная; он ещё пытался увильнуть от судьбы и, бывало, унывал, если падал мордой в торт или пытался вырваться из-под града кулаков.

Виноградники, виноградники в разных своих ипостасях; высокие рейнские берега, словно прочесанные гигантским гребнем, – нежно зеленеющие в мае, пламенеющие в сентябре. Черная графика голых виноградных лоз, иероглифы зимних ветвей на фоне заснеженного склона.

Почитай Юнга, – вздохнул мой старый дед. – «Кто смотрит наружу – видит лишь сны, кто смотрит в себя – пробуждается».

Почитай Юнга, – вздохнул мой старый дед. – «Кто смотрит наружу – видит лишь сны, кто смотрит в себя – пробуждается».

любовь, если она настоящая, никуда не девается и не исчезает даже с исчезновением предмета страсти; наоборот, лицо, фигура, смех, голос любимой женщины становятся навязчивым объектом вечного присутствия, вечным фокусом туманного сознания.