ru
Books
Вольтер

Орлеанская девственница. Философские повести (сборник)

    Aleksandra Ponomarevahas quoted10 months ago
    но он твердо держался мнения, что лишь глухим дано судить о музыке.
    Aleksandra Ponomarevahas quoted10 months ago
    следует признать, что в любой области первым опытам всегда свойственна неуклюжесть.
    Александра Тарасоваhas quotedlast year
    Святой — и то порою не без пятен;

    Но кающийся — господу приятен
    Александра Тарасоваhas quotedlast year
    О люди! Жалкий и виновный род!

    К чему все это? Что за наважденье?

    Вам ведомо распутство, но, увы,

    Без удовольствия! Познайте вы,

    Коль так, хоть прелести грехопаденья.

    И если адский пламень — доля всех,

    Пусть нас туда приводит сладкий грех.
    Александра Тарасоваhas quotedlast year
    Когда он будет сорван раньше года.

    Он усмирил желания свои:

    Он Францию предпочитал любви.

    Но все ж, когда, попав в ухаб дороги,

    Святой осел неверно ставил ноги,

    Воспламенен, но сдержан, Дюнуа

    Одной рукой поддерживал подругу,

    А та в ответ, по воле естества,

    Плечом склонялась на его кольчугу,

    И головы касалась голова.

    И вот, пока герои наши мчались,

    Нередко губы их соприкасались —

    Конечно, чтобы говорить вблизи

    Об Англии с их родиной в связи.
    Александра Тарасоваhas quotedlast year
    Добряк Лурди своим ужасным криком

    Гораздо больше напугал солдат,

    Чем амазонка в наступленье диком

    И все герои, что за ней летят.

    Привычка верить чуду без сомнений,

    Дух заблуждений, головокружений,

    Видений без начала и конца,

    Совсем смутил британские сердца.

    Британцы знали боевые громы,

    Но были с философией они

    В те времена не очень-то знакомы, —

    Встречаешь умных только в наши дни
    Александра Тарасоваhas quotedlast year
    Скажи мне, что ты чувствовал, Шандос,

    Увидев королеву нимф приветных

    Перед тобой в твоих штанах заветных
    Александра Тарасоваhas quotedlast year
    «Иоанна, слушайте, а вы — девица?»

    Она в ответ: «Велите, я снесу,

    Чтоб доктора с очками на носу,

    Аптекарь, бабка и писец случайный

    Те женские исследовали тайны;

    И кто еще знаток по тем делам,

    Пусть подойдет и пусть посмотрит там».

    Карл в этой речи, мудрой и смиренной,
    Александра Тарасоваhas quotedlast year
    Такая речь не слишком героична,

    Но кто вдыхает благовонный мрак

    В руках любовницы, тому прилично

    И позабыться, и сказать не так.
    Нарине Арутюнянhas quoted3 years ago
    Немного спустя появился некий опровергатель,[259] полугеометр, полусумасброд, и принялся отрицать пять наших чувств и память; он стал говорить незначительной мыслящей части рода человеческого: «До сей поры вы заблуждались, ибо чувства ваши бесполезны, ибо идеи были соприсущи всем, прежде чем ваши чувства могли проявить себя, ибо при появлении на свет вы уже были наделены всеми необходимыми понятиями; вы все знали, еще ничего не почувствовав; все ваши мысли, родившись вместе с вами, уже находились в распоряжении вашего мышления, именуемого душою, и не нуждались в памяти. Память ни к чему».
    Нарине Арутюнянhas quoted3 years ago
    Видно, ангелы хотят разрушить его, чтобы построить лучший город и населить его жителями почистоплотнее и поющими получше. У Провидения могут быть свои доводы; предоставим ему действовать.
    Нарине Арутюнянhas quoted3 years ago
    В начале, когда был только основан Приют Трехсот,[236] все его обитатели, как известно, были равны между собою и свои маленькие дела решали большинством голосов. Они на ощупь легко отличали медную монету от серебряной, никто из них никогда не спутал бургундского с вином из Бри.[237] Обоняние у них было тоньше, чем у их соседей, обладавших двумя глазами. Они прекрасно рассуждали о четырех чувствах, другими словами, знали о них все, что вообще дозволено знать, и жили мирно и счастливо, поскольку это возможно для слепых. Но, к несчастью, один из их учителей возомнил, что имеет ясное понятие о чувстве зрения; он стал горячо в этом всех убеждать, посеял смуту, приобрел единомышленников; кончилось тем, что его признали главою заведения. Он принялся самоуверенно судить о красках, и тут все пошло вкривь и вкось.
    Этот первый диктатор Приюта Трехсот учредил при себе небольшой совет, при помощи коего стал распоряжаться всеми пожертвованиями. Поэтому никто уже не решался ему перечить. Он решил, что вся одежда Трехсот белая; слепцы поверили ему; только и разговору было что об их прекрасных белых одеяниях, хоть ни одно из них белым не было. Окружающие стали насмехаться над ними; слепцы пошли к диктатору, но он принял их весьма сурово; он обозвал их вольнодумцами, новаторами, бунтовщиками, которые поддались ошибочным суждениям зрячих и осмеливаются сомневаться в непогрешимости своего учителя. Эта распря расколола слепых на два лагеря.
    Чтобы утихомирить их, диктатор издал постановление, которым вся их одежда объявлялась красной. Во всем Приюте Трехсот не было ни одного красного одеяния. Над ними стали потешаться еще пуще. Посыпались новые жалобы братии. Диктатор пришел в ярость, слепцы тоже; долго продолжались раздоры, и мир восстановился лишь после того, как всем Тремстам было разрешено повременить с суждением о цвете их одежды.
    Некий глухой, прочитав этот маленький рассказ, признал, что слепцы напрасно взялись судить о цвете своей одежды; но он твердо держался мнения, что лишь глухим дано судить о музыке
    Нарине Арутюнянhas quoted3 years ago
    Еще хуже, когда меня спрашивают действительно ли Вишну[235] порожден Брамой или оба они предвечны. Бог мне свидетель, я ничего не знаю на этот счет, да это и чувствуется в моих ответах. «Ах, глубокочтимый отче, — говорят мне, — объясните нам, почему зло наводнило землю». Я сам в таком же затруднении, как те, что задают мне этот вопрос: иной раз я говорю им, что все в мире прекрасно; но люди, разорившиеся и искалеченные во время войны, не верят этому, как и сам я не верю; я замыкаюсь в своем жилище, подавленный жаждой знания и собственным неведением. Я читаю наши древние писания, а они только сгущают тьму. Я обращаюсь к друзьям; они отвечают мне, что надо наслаждаться жизнью и пренебрегать людьми; другим кажется, будто они что-то знают, — эти блуждают в каких-то нелепых умозаключениях; все это усугубляет мучительное чувство, владеющее мною. Иной раз я готов впасть в отчаяние при мысли, что после стольких исканий я не знаю ни откуда я появился, ни что я такое, ни куда я иду, ни что со мною станется».
    Состояние этого человека повергло меня в истинную скорбь: невозможно было бы найти другого, столь же разумного и достойного. Я понял, что чем светлее его разум и чем чувствительнее его сердце, тем он несчастнее.
    В тот день я поговорил с женщиной, которая жила по соседству с ним; я спросил у нее: огорчала ее когда-нибудь мысль, что ей неизвестно, как устроена ее душа? Она даже не поняла моего вопроса: за всю свою жизнь она ни на минуту не задумывалась над загадками, которые терзали брамина; она всем сердцем верила в перевоплощения Вишну и считала себя счастливейшей женщиной в мире — только бы ей иногда удавалось добыть из Ганга немного воды для омовения.
    Я был поражен, что это жалкое создание чувствует себя таким счастливым, и, вернувшись к философу, сказал ему: «Неужели вам не совестно считать себя несчастным, когда у вашего порога живет механическое существо, ни над чем не задумывающееся и всем довольное?»
    — Вы правы, — отвечал он, — я сотни раз говорил себе, что был бы счастлив, будь я также глуп, как моя соседка, и все же мне не хотелось бы такого счастья.
    Эти слова брамина произвели на меня больше впечатления, чем все остальное; я подумал о самом себе и понял, что и я не пожелал бы счастья, если бы ради него надо было стать дураком.
    Я изложил это философам, и они со мною согласились. «Однако в таком образе мыслей какое-то чудовищное противоречие, — говорил я, — ведь о чем же, в сущности, идет речь? О том, чтобы быть счастливым. Не все ли равно, быть умным или дураком? Более того: все довольные своей судьбой вполне уверены в том, что довольны; те же, что рассуждают, не уверены в том, что рассуждают здраво. Таким образом ясно, — говорил я, — что предпочтительнее не обладать здравым смыслом по той простой причине, что здравый смысл способствует нашему несчастью».
    Все согласились со мною, и тем не менее никто не хотел быть дураком, чтобы быть счастливым. Отсюда я заключил, что если мы дорожим счастьем, то еще больше дорожим разумом.
    Но, если пораздумат
    Татьянаhas quoted4 years ago
    Бог и казнит и милует,
    Татьянаhas quoted4 years ago
    Так порешил небесный тайный суд.
fb2epub
Drag & drop your files (not more than 5 at once)