ru
Books
Ирина Каспэ

В союзе с утопией. Смысловые рубежи позднесоветской культуры

    polyaroadhas quoted10 days ago
    Но также я учитываю, что навык восприятия советского прошлого через призму утопии прочно встроен в сегодняшние рецептивные практики и — в мой собственный взгляд. Утопия остается моделью, которую мы всё еще продолжаем в той или иной степени использовать при написании советской истории. Моя цель здесь — не столько деконструировать и отбросить эту модель, сколько научиться пользоваться ею осознанно, отчетливо задавая ее границы.
    polyaroadhas quoted10 days ago
    В центре подобной проблематики, безусловно, находится фигура субъекта — того, кто присваивает смысл или задает его вектор, того, кто совершает выбор или отказывается от него. В любых социальных и политических условиях персональные выборы не перестают быть свободными — это едва ли не единственный тезис, представлявшийся мне в ходе исследований безоговорочно аксиоматическим.
    polyaroadhas quoted10 days ago
    Смысл как обретение контроля и смысл как полнота переживания контакта с «реальностью» (с тем, что неподконтрольно и непредсказуемо) — два полюса, напряжение между которыми, пожалуй, интересует меня здесь больше всего.
    polyaroadhas quoted10 days ago
    В таком контексте появляется третье (помимо «реальности» и «утопии») ключевое для моего исследования понятие — «смысл». Возможно, одно из самых значимых открытий, спровоцированных катастрофическим опытом XX века, — концептуализация смысла как потребности, необходимой для поддержания жизни. С этих позиций смысл объективируется, чтобы затем быть присвоенным, рассматривается как то, что можно утратить и обрести, выбрать и отбросить, переосмыслить и переопределить (в самых радикальных трактовках — произвести, выстроить, сконструировать), но в любом случае — как то, в чем мы жизненно нуждаемся и дефицит чего регулярно обнаруживаем. В данной книге я подробно анализирую конструкцию «смысла жизни», занявшую заметное место в «оттепельных» публичных дискуссиях, и ее связь с утопией — с пространством, в котором вопрос о «смысле жизни», конечно, избыточен и которое, в классическом варианте, демонстрирует абсолютное торжество смысла, абсолютное вытеснение всего неподконтрольного, то есть, в рамках утопической логики, — нефункционального, а значит, бессмысленного. Смысл как обретение контроля и смысл как полнота переживания контакта с «реальностью» (с тем, что неподконтрольно и непредсказуемо) — два полюса, напряжение между которыми, пожалуй, интересует меня здесь больше всего.
    polyaroadhas quoted10 days ago
    Я убеждена, что утопия может значить для своих реципиентов нечто большее, чем конструктор идеального общества, нечто большее, чем режим социального проектирования или социальной критики. В этом случае язык социального, на котором «говорит» утопия, — не столько цель, сколько средство: социальное оказывается областью, в которой ищутся ответы на предельные, экзистенциальные вопросы; утопия — способ справляться с этими вопросами через язык социального. Здесь будет кстати образная и лишь на первый взгляд мрачная формулировка, предложенная социологом-конструктивистом и лютеранским теологом Питером Бергером: «Каждое общество, в конечном счете, — это люди, связанные вместе перед лицом смерти. Власть религии, в конечном счете, зависит от того, насколько убедительны знамена, которые она вкладывает в руки людей, стоящих перед лицом смерти или, вернее, неотвратимо идущих по направлению к смерти» (Berger, 1990 [1967]: 51). Мой объект изучения — позднесоветское секулярное общество, на знаменах которого написано «общество». Траектории неотвратимого движения к смерти под этими знаменами я и пытаюсь, в сущности, описать.
    polyaroadhas quoted10 days ago
    Определяя эту культуру как изоляционистскую, я имею в виду не только и не столько особенности внешней политики, стоявшие за метафорой «железного занавеса», сколько хаотичное множество внутренних барьеров, заслонов и блоков, составлявших неотъемлемую часть повседневной жизни в позднем СССР, — патологическое разрастание нормативных границ, которые непрерывно проводились, стирались и проводились вновь. Подобный посттоталитарный синдром (термин «тоталитаризм» применительно к советскому политическому устройству 1930-х — начала 1950-х годов представляется мне вполне работающим) Алексей Юрчак называет «гипернормализацией» и связывает его прежде всего с кризисом институтов политической власти, уже не обладавших полномочиями, достаточными для утверждения собственных определений социальной нормы, — в результате под гнетом ответственности позднесоветские трансляторы властного дискурса вынужденно втягивались в бесконечные трактовки нормативного, в производство и перепроизводство запретов (Yurchak, 2006). Но, возможно, синдром изоляционистской блокировки не сводится к политическому измерению. В конечном счете изоляционизм — это блокировка контактов с реальностью. Утратившая энтузиастическую лихорадочную остроту, переведенная в хроническую форму. Подтвержденная социально на протяжении нескольких поколений. Утвержденная в качестве базового навыка социальной адаптации, базового инструмента выживания. Превратившаяся — на закате СССР — в затянувшееся и завораживающее элегическое прощание с тем, чего никогда не было.
    polyaroadhas quoted10 days ago
    Недавно мне довелось быть свидетелем и участником интересного разговора в кругу коллег — обсуждались эмоциональные эффекты церемонии закрытия Олимпиады-80, кульминационного события последних десятилетий социализма. Один из собеседников, Михаил Немцев, заметил, что в знаменитом полете надувного Олимпийского Мишки ощущался «какой‐то ускользающий аспект Возвышенного, какое‐то прощание с тем, чего никогда не было» и «прощание завораживает». Такая формулировка представляется мне очень точной для описания позднесоветской эмоциональности в целом: «прощание с тем, чего никогда не было» — аффект, занимающий заметное место в позднесоветской, изоляционистской культуре.
    polyaroadhas quoted10 days ago
    Утрата контакта с реальностью — говоря иначе, утрата контакта с другими и с собой, когда ресурсы персональной воли, восприятия, памяти подавляются повышенным стремлением к контролю, подменяются готовыми нормативными конструкциями или просто стратегиями ускользания, уклонения, избегания ситуации «здесь и сейчас», — ключевой сюжет этой книги. Конечно, в широком смысле переживание утраты непосредственного контакта с реальностью — один из основных конфликтов эпохи массмедиа и, еще шире, эпохи модерности, и все же именно этот конфликт снова и снова оказывается в центре исследований советского и в особенности позднесоветского общества.
    polyaroadhas quoted10 days ago
    Мне, безусловно, близка антропологическая оптика, настроенная на различение сложных переплетений социальной ткани, которые никогда не являются результатом рационально спланированного проекта, но возникают в процессе непредсказу­емого взаимодействия множества персональных и коллективных выборов, решений, поступков. Однако на этой глубине погружения легко потерять из виду то этическое измерение темы, которое столь заметно в поверхностных дискурсах, в схематичных попытках нарративизировать советское прошлое как историю насилия или как историю утраты реальности. Не думаю, что стоит пугаться простоты подобной этической интуиции (и поспешно отбрасывать ее как продукт или даже средство «идеологической борьбы», оставаясь в рамках все той же дихотомии «ложного» и «истинного» сознания). Как историк советской культуры я вижу свою задачу в том, чтобы удерживать такого рода интуиции в поле внимания и по возможности переводить их на аналитический язык, проясняя (в первую очередь для себя) их символическое и ценностное значение.
    polyaroadhas quoted10 days ago
    Сегодня в своих попытках понять советское мы стремительно удаляемся от наивной категоричности такого взгляда. Чем пристальнее исследователи вглядываются в ландшафт советской культуры, чем более детально и подробно удается его рассмотреть, тем популярнее становится, условно говоря, нормализующая позиция — все чаще манифестируется необходимость работать с советским «не как с отклонением от цивилизационной нормы, а как с предметом интерпретации, раскрывающим еще одну версию Современности» и описывать советское общество «не как единый монолит, скрепленный идеологией и репрессивным аппаратом, а как открытую динамичную сеть различных социальных практик и постоянно смещающихся балансов сил»; теории тоталитаризма при этом начинают восприниматься как «инструмент идеологической борьбы» и «идеологический „замόк“, блокирующий попытки нормальной научной дискуссии»
    polyaroadhas quoted10 days ago
    Накануне крушения СССР эта модель социального зрения вновь становится наиболее востребованной: морок идеологии (теперь уже коммунистической) противопоставляется «нормальному миру» по ту сторону «железного занавеса» — миру, в котором ничто не отделяет человека от реальности как таковой. Советское начинает определяться как масштабный и страшный проект, как «эксперимент» — не в последнюю очередь как эксперимент по выстраиванию особых, извращенных отношений субъекта с реальностью.
    Вячеслав Суриковhas quotedlast year
    люди
    ленинской гениальности,
    люди
    ленинской чистоты.
    Вячеслав Суриковhas quotedlast year
    интервью с физиологом Юрием Фроловым оформляется как рассказ о путешествии в следующее столетие — в 2056 год, когда «уничтожены болезни, волнения, огорчения» (Фролов, 1956: 104), благодаря чему удалось превратить человечество в сообщество молодых, высоких, белозубых и активных долгожителей.
    Вячеслав Суриковhas quotedlast year
    Тысячами писем отозвалась молодежь на исповедь Валентины Чунихиной, добровольно променявшей спокойную жизнь в городе на работу в одном из отста­ющих колхозов Забайкалья.
    Вячеслав Суриковhas quotedlast year
    На них не римские тоги,
    Не вычурные пальтища.
    Они прекрасны, как боги,
    Но только добрее и чище
    Вячеслав Суриковhas quotedlast year
    Воображаемое будущее в последние десятилетия социализма, безусловно, являлось областью притяжения специфических псевдорелигиозных импульсов — не единственной, но, возможно, наиболее заметной.
    Вячеслав Суриковhas quotedlast year
    — Ты счастлива? — спросила Галя.
    — Да, — тихо ответила Женя и, улыбнувшись, добавила: — Теперь я буду строить самый северный в мире металлургический цех
    Александр Южаниновhas quoted3 years ago
    насилие — это не то, что отменяет свободу воли, а то, что принуждает поверить, будто свобода воли отменена
    Александр Южаниновhas quoted3 years ago
    Понятно, что подобные символы отлаженной, идеально функционирующей структуры социальных отношений контрастировали с тем, что происходило «на самом деле» — на донарративных уровнях социальной реальности. Исследования советского общества тоталитарного периода (1930-х — начала 1950-х годов) показывают отмирание горизонтальных связей (они оказывались блокированными и / или опасными) и рост социальной атомизации.
    Александр Южаниновhas quoted3 years ago
    Утопический взгляд упраздняет инстанцию переводчика, коммуникативного посредника, интерпретатора постольку, поскольку любые интерпретативные процедуры представляются препятствием для обретения контроля над смыслом (чужая речь должна быть априорно, автоматически понятна как своя). Этому ракурсу в прозе Стругацких противостоит драматургия подчеркнутого разноязычия и осознанного непонимания, изнутри которой отсутствие посреднической, интерпретативной инстанции расценивается как снятие контроля, то есть ненужных, формальных ограничений. Интерпретирование здесь часто связывается с позицией власти и помечается скорее как нормирующая, сдерживающая и даже репрессирующая процедура (ср. эпиграф к повести «Волны гасят ветер»: «Понять — значит упростить»64). Именно об этом сообщают ретроспективные комментарии Бориса Стругацкого — о «сладости» ощутить волшебную силу отказа от объяснений и утвердиться в мысли, что они не существенны, существенно только «то самое, о чем повесть».
fb2epub
Drag & drop your files (not more than 5 at once)