Радмила Маркидонова:

Продюсер — это манипулятор. И помимо технических задач у него есть задачи психологические. Сегодня к тебе приходит артист, который стремится вывернуть душу своего слушателя наизнанку, а завтра у тебя группа, требующая заставить пару тысяч человек танцевать до потери сознания. Дэниел Левитин пытается объяснить, как, крутя ручки на консоли, научиться управлять чувствами людей. Автор долгое время работал сессионным музыкантом и инженером звукозаписи, а затем ушёл в нейробиологи. Он прекрасно объясняет связь между звуком и ощущениями — как тембр, ритм, гармония могут повлиять не только на сиюминутное настроение, но и на становление личности.

This is Your Brain on Music, Levitin Daniel

Levitin Daniel

This is Your Brain on Music

Unavailable

Ирина Костерина, гендерный эксперт:

Это тот случай, когда долгие годы не можешь прочитать важную книгу, а потом кажется невероятным, что жила без неё раньше. После смерти Искандера я увидела, как в фейсбуке эту книгу обсуждали люди с Северного Кавказа, с которыми я работала. Теперь для меня это одна из «ресурсных» книг о советском времени: очень солнечная, добрая, весёлая, ироничная, где даже ужасы сталинских репрессий кажутся лишь временным помутнением в судьбе главного героя, который всегда найдёт выход из ситуации.

Сандро из Чегема, Фазиль Искандер

Фазиль Искандер

Сандро из Чегема

Ирина Костерина:

Высоко оценённая дебютная книга Яхиной рассказывает историю её семьи, пострадавшей от коллективизации, раскулачивания и выселения в Сибирь в тридцатые годы. О тяжёлых буднях раскулаченных было написано много книг, но эта — об очень уязвимом человеке, неграмотной молодой женщине из маленького татарского села, которая не принимала в своей жизни никаких решений, не имела права голоса и даже спального места в доме своего мужа (а точнее свекрови) и оказалась под колёсами бездушной, жестокой машины советской коллективизации. Мне, как человеку, занимающемуся правами женщин в традиционной культуре (я постоянно встречаюсь по работе с ранними браками, браками по принуждению и насилием со стороны мужей и свекровей), особенно тяжело было читать первую часть книги, хотя автору прекрасно удалось передать воспоминания бабушки, этот быт, местные верования, ритуалы.

Вторая часть — строительство с нуля поселения на Ангаре, где все условия напоминают жизнь пещерного человека (охота и собирательство), только с винтовкой, приставленной к твоей голове — написана уже немного в другой манере, и, если честно, любовная линия, занимающая там существенное место, кажется мне лишней. Счастливого конца у книги нет, автор скорее пытается протянуть ниточку памяти к своим предкам, вспомнить о своих корнях и очертить картинку своей идентичности.

Зулейха открывает глаза, Гузель Яхина

Гузель Яхина

Зулейха открывает глаза

Ирина Костерина:

Каждый роман Уэльбека вызывает споры, но в случае с «Покорностью» получилось просто зловещее совпадение: в день выхода романа журнал Charlie Hebdo на первой полосе опубликовал карикатуру на писателя с подписью: «Предсказания мага Уэльбека: в 2015 году я потеряю зубы, в 2022 году я соблюдаю Рамадан»; в этот же день редакция подверглась атаке исламских террористов, и в числе погибших оказался друг Уэльбека, экономист Бернар Мари. «Покорность» — не про секс и экзистенциальный кризис европейских интеллектуалов среднего класса, сходящих с ума от скуки. Это попытка антиутопии с разными сценариями политического развития Франции. Будущее Уэльбек придумал не очень далёкое — всего лишь 2022 год, — а среди действующих лиц наряду с вымышленными героями фигурируют реальные политики: Франсуа Олланд, Марин Ле Пен, Франсуа Байру.

Покорность, Мишель Уэльбек

Ирина Костерина:

Все книги Сакса — это удивительное повествование о том, какая сложная и поразительная штука человеческий мозг и какие злые шутки он иногда может играть с нами. Меня очень тронула история художника, который в результате физической травмы потерял «цветное» зрение и в результате стал видеть и рисовать мир в чёрно-белой гамме. Но самыми важными для меня оказались несколько историй людей с симптомами аутизма — это сложное и до сих пор малоизученное явление, которое исследовал Сакс. Будучи скорее экстравертом, я часто испытывала трудности, общаясь с людьми с аутизмом. Книга Сакса помогла мне лучше понять их, почувствовать, как важно соблюдать их границы, и найти новые способы взаимодействия.

Антрополог на Марсе, Оливер Сакс

Оливер Сакс

Антрополог на Марсе

Довольно толстая книга, которая, по моему мнению, должна стать обязательной к прочтению для современных людей. Религии превратились в очень политизированные идеологии, большинство людей на земле в той или иной степени верит во что-то. Поэтому книга Армстронг — незаменимый энциклопедический труд, основанный на многолетних исследованиях автора, при этом увлекательно повествующий о многих расхождениях на пути развития религии. Почему в основе религий оказались похожие, но разные принципы? Кто и как определял и закреплял в канонических текстах природу бога? Какую роль играл человеческий фактор? Где проводилась грань между мистицизмом и догматизмом?

История Армстронг тоже совершенно удивительная: она оставила путь католической монахини и стала известнейшим в мире историком религии. Мне посчастливилось познакомиться с ней в прошлом году в Москве, куда она приезжала с лекцией на фестиваль NOW, и я совершенно влюбилась в неё — очень сильную, целостную и мудрую личность. Она блестящий оратор, глубоко и тонко объясняющий сложные процессы, на TED.Talks есть несколько её прекрасных лекций.

Ирина Костерина

История Бога: 4000 лет исканий в иудаизме, христианстве и исламе, Карен Армстронг

Карен Армстронг

История Бога: 4000 лет исканий в иудаизме, христианстве и исламе

Виктория Ломаско, художница:

Поехав учиться в Москву, я сразу забрала эту книгу из родительского дома, и Петров-Водкин долго скитался вместе со мной по общежитиям и съёмным квартирам. Обращаюсь к этой книге в разные периоды и с разными вопросами. Часто автобиография Петрова-Водкина, начинавшего свой профессиональный путь в совсем не лёгких условиях, поддерживала меня во время собственных мытарств. В другой раз важно перечитать его мысли об искусстве, свериться. Когда меня пытаются записать в активисты, борющиеся за чьи-то права, люблю отвечать его цитатой: «В искусстве есть закон для художника: что не для тебя — то никому не нужно. Если твоя работа не совершенствует тебя — другого она бессильна усовершенствовать, а иной социальной задачи, как улучшения человеческого вида, нет…»

…А ещё очень нравится необычный язык Петрова-Водкина, больше всего напоминающий манеру изложения героев Андрея Платонова. Судите сами: «Луна есть ближайший спутник земли. Но вообще луна была для меня подозрительным аппаратом: она действовала на нервы, развивала неутомимую фантастику. Она, как лимонад, приятно раздражала вкус, но не утоляла жажды». Видятся множество параллелей между миром Платонова и миром Петрова-Водкина, художника из Хлыновска, нарисовавшего красного коня и петроградскую мадонну.

Моя повесть-1. Хлыновск, Кузьма Петров-Водкин

Кузьма Петров-Водкин

Моя повесть-1. Хлыновск

ru
Free

Виктория Ломаско:

«Сафо» Альфонса Доде — один из немногих романов, который я перечитывала в разном возрасте. Это история любовной связи между провинциальным юношей, приехавшим на стажировку в Париж, и взрослой женщиной, богемной натурщицей и содержанкой по прозвищу Сафо. История написана Доде в назидание своим сыновьям, и писатель использует в романе детали собственной биографии. Приехав в Париж, Доде долгое время сожительствовал с «дамой полусвета» Мари Рие, которая была намного старше его, и после ему стоило больших усилий уйти из этих отношений.

Кажется, Доде пытался написать поучительный роман о порочных страстях, а получилась история про занудного и мещанского молодого мужчину, который пренебрежительно относится к женщинам ниже себя по социальному статусу, но готов их использовать. Живая, обаятельная Сафо в конце концов между невзаимной любовью и самоуважением выбирает последнее. Так вместо мизогиничной книги получилась феминистская.

Сафо, Альфонс Доде

Виктория Ломаско:

Рисовать легко. Писать трудно. Хорошо, что у меня есть несколько книг-помощников с рекомендациями, как это делать. Мой главный помощник — «50 приёмов письма» Роя Питера Кларка. Автор рассказывает, как работать с ритмом повествования; как за событиями, происходящими здесь и сейчас, разглядеть архетипы, поэтические и символические образы; как использовать кинематографические приёмы в письме; как перемещаться в своих текстах вверх и вниз по «лестнице абстракций». А ещё Кларк делится списком хороших профессиональных привычек для пишущих людей.

50 Приемов Письма, Рой Питер Кларк

Рой Питер Кларк

50 Приемов Письма

Александра Селиванова, историк архитектуры:

В детстве это была моя главная книга — и остаётся важной до сих пор. Это больше чем просто произведение: здесь соединились текст Кэрролла, лучший, на мой взгляд, перевод Заходера и удивительное оформление Геннадия Калиновского. Пару первых глав я лет с семи знала наизусть, копировала иллюстрации или пыталась их рисовать что-то в их духе.

Если взять метафизику Эшера, но добавить к ней изрядную долю иронии и игры, смешать с визуальной поэзией 1970-х (чего стоит один мышиный хвост из слов), а ещё изощрённые манипуляции со шрифтами и буквами, которые живут здесь самостоятельной жизнью, получится «Алиса». Всё — от каламбуров до тонких волнистых линий, от архитектурных фантазий до вопроса «я — это я, или я — это Мэри Энн?», от абсурдистских загадок до странных зверей — стало просто мной, отразившись в выборе книг, проектов, эстетических взглядах и жизненных стратегиях. Последние годы часто в разных неприятных ситуациях чувствую себя на суде над валетом, и очень хочется вскочить и выкрикнуть: «Вы всего лишь колода карт!» Не говоря уж о регулярном присутствии на чаепитиях у Мартовского Зайца.

Алиса в Стране чудес, Льюис Кэрролл

Льюис Кэрролл

Алиса в Стране чудес

ru
Free

Александра Селиванова:

Наверное, это самая живая и увлекательно написанная книга по теме. Остроумие и лёгкость, с которой Паперный показал контраст между 1920-ми и 1930-ми, заражает так, что до сих пор мы экстраполируем его понятия на сегодняшний день: «Наступит ли когда-нибудь культура Три?» Хотя сам по себе приём не нов и подобную дихотомию использовал ещё Вёльфлин, описывая различия между барокко и классицизмом. Но здесь разложение на категории «горизонтальное — вертикальное», «механизм — человек», «тепло — холод», «равномерное — иерархическое» расширено за пределы границ собственно искусствоведческих сюжетов — и выведено в политику, литературу, кино, историю повседневности.

Мой экземпляр — это переиздание 2006 года, подписанное автором на презентации в «Китайском лётчике». С тех пор многое уже изменилось: я написала и защитила диссертацию по истории и теории советской архитектуры 1930-х, во многом под впечатлением от книги, однако автор принял мой текст довольно холодно. Ну а теперь уже и я остыла: есть ощущение, что «Культура два» требует ревизии, а описываемые в книге явления могут быть рассмотрены не как противостоящие друг другу, а как вполне родственные. За эти годы всплыло много новых документов и фактов, которые, к сожалению, разрушают вдохновенно собранный Паперным пазл. Что, конечно же, нисколько не умаляет значение книги для своего времени — просто пришёл момент двигаться дальше.

Культура Два, Владимир Паперный

Александра Селиванова:

Главный роман я не полюбила (и до сих пор читаю оттуда только куски), а остальное перечитывала десятки раз. Сразу же меня поразил язык, то есть буквально — убийственно точные фразы, речь людей, которую ты не читаешь, а слышишь, острый юмор и необъяснимые сюжеты. И не романтические главы романа, а «Красная корона» или, к примеру, «Записки на манжетах». Тексты такой силы, что очень хорошо помню, как лет в пятнадцать начала падать в обморок в метро, читая «Записки юного врача». Прочла всё, начертила проект музея и пошла с ним по наводке племянницы Булгакова, Елены Земской, в квартиру 50 дома 10 на Большой Садовой, где было тогда ещё что-то вроде клуба. И провела там тринадцать лет: выставки, семинары, эксперименты, друзья, влюблённости, наконец музей. Все эти годы на самом деле я пыталась понять: как, как он это делал, откуда этот язык, эта точность? Ответа я так и не нашла — в фактах личной биографии и списке его личных книг его нет. Последнюю попытку предприняла в прошлом году, делая выставку «Булгаков vs Маяковский», это была счастливая возможность вернуться снова к этим текстам — будучи уже не внутри, а снаружи.

Дни Турбиных, Михаил Булгаков

Михаил Булгаков

Дни Турбиных

ru
Free

Александра Селиванова:

Поэзию я не очень люблю и почти не читаю, наверное, потому что слишком остро и сильно реагирую и боюсь вылететь из седла. Поэтов, которых читаю, можно пересчитать на пальцах одной руки: Осип Мандельштам, Всеволод Некрасов, Маяковский, и вот — Бродский. Этот сборник почему-то запал больше других, здесь ранние стихи — 1960-х — середины 1970-х годов. Зимний Питер, его освещение, цвета, запахи коммуналок, трамваи — это всё чувствую спиной, осязанием и на вкус, слышу как продолжение мандельштамовского города. Притом что меня тогда ещё в помине не было, по непонятной причине с подросткового возраста этот брежневский Ленинград — один из самых близких, знакомых ландшафтов моей голове. И ранние стихи Бродского соединились с этим очень особенным отношением к Питеру и стали превращаться в графику и book art. Каждую осень я брала маленькую книжку «Азбуки-классики» и возила её с собой, пытаясь выучить какие-то вещи, к примеру «Не выходи из комнаты…» или «Песня невинности…».

Урания, Иосиф Бродский

Июнь Ли, писательница:

Мне посоветовала её одна из лучших моих друзей — Эми, вместе с которой мы читаем книги. Она рассказывает об обращении Льюиса в христианство, и моей подруге было интересно понаблюдать, как атеисты типа меня отреагируют на подобный поворот.

Льюис делал различие между влюблённостью в книгу и его автора и согласие с книгой и автором. Я не могу сказать, что влюбилась в эту книгу — в такие книги не влюбляются, — но постоянно обнаруживаю, что соглашаюсь с ним и книгой. В этой книге есть отрывок, который полностью изменил мои взгляды на мир: Льюис рассказывает, как однажды долго гулял с приятелем в туманную погоду на природе и как вспоминал этот момент и их беседу много лет спустя. К нему возвращаются эти ощущения, и воспоминаний о той прогулке хватало, чтобы вернулись те же острые чувства. «Конечно, это было тягой и памятью, а не обладанием, но ведь и то чувство, которое я переживал на прогулке, тоже было желанием, и обладанием его можно назвать только в том смысле, что само желание было желанным, оно и было самым полным обладанием, какое нам доступно на земле. По самой своей сути Радость стирает границу между обладанием и мечтой. Обладать — значит хотеть, хотеть — то же самое, что обладать».

Настигнут Радостью, Клайв Стейплз Льюис

Клайв Стейплз Льюис

Настигнут Радостью

ru
Free

Июнь Ли:

Я прочитала рассказ Тома Друри в The New Yorker, и он был необъяснимо странным и прекрасным, так что я сразу перешла к его роману, который только вышел. Это второй роман трилогии об округе Грауз и одна из лучших работ обидно недооценённого американского писателя. Я люблю эту книгу до сих пор и, как все любимые книги, постоянно перечитываю. После окончания романа я сразу же написала письмо Тому, и с тех пор мы подружились. Эта книга работает как секретный код: когда ты встречаешь другого читателя, любящего её, ты знаешь, что перед тобой родственная душа. Например, на почве любви к этой книге мы подружились с британским писателем Джоном Макгрегором.

Hunts in Dreams, Tom Drury

Tom Drury

Hunts in Dreams

Июнь Ли:

Я купила десятки копий этой книги в подарок друзьям — это одна из книг, которую хочется раздарить всем. Для меня само её чтение — чистая радость, и я часто просто беру её с полки, чтобы захватить абзац-другой. Когда я рассказала о «Фонтане» Эдмунду Уайту (современный американский писатель. — Прим. ред.), он написал мне письмо с благодарностями и рассказал друзьям, что это был лучший читательский опыт в его жизни. Для меня это несомненно.

Fountain Overflows, Rebecca West

Rebecca West

Fountain Overflows

Гузель Яхина, писательница:

Для меня этот сборник не только любимейшая с детства книга сказок, но и пример того, насколько беззащитен может быть фольклор перед лицом идеологии. В фашистской Германии народные сказки использовались режимом для пропагандистских целей, их переделывали самым чудовищным образом. Чего только стоит спящая красавица, белокожая арийская блондинка, которую принц будит не поцелуем, а нацистским «хайлем»! В 1945 году сказки Гримм даже запретили на короткое время в зонах западной оккупации, посчитав их «пособницами режима».

А недавно я наткнулась на книгу, выпущенную в 1935 году «Саратовским областным государственным издательством». Всё те же с детства знакомые истории Гримм — про золотого гуся, озорного чёрта, великанов, собравшихся в одной избушке зверей — переписаны недрогнувшей рукой составителя и поданы с совершенно определённого — понятно какого — идеологического ракурса как фольклор жителей Немреспублики. В двух из этих сказок даже Иосиф Сталин выступает как герой, с великанами общается. Вот такое «народное» творчество.

Сказки братьев Гримм. Том 1, Вильгельм Гримм, Якоб Гримм

Вильгельм Гримм, Якоб Гримм

Сказки братьев Гримм. Том 1

Гузель Яхина:

Конечно, одна из главных книг детства. Конечно, плакала, когда читала. Но кроме прочего, это ещё и текст, который научил очень важному: книгу можно не глотать взахлёб за день или два, ломая уставшие глаза и прячась от родителей где-нибудь в ванной или на задворках дачного участка (как это я обычно и делала), а читать неделями и месяцами. Помню, первую часть повести Железникова опубликовали в каком-то пионерском журнале. И потом пришлось ждать — целый месяц! — пока опубликуют следующую часть. И думать о героях, и фантазировать о сюжете, искать аналогии в собственном школьном классе. В общем, включать душу и голову. Очень полезное было ожидание.

Недавно, подсовывая «Чучело» своей дочке, открыла книгу, прочитала несколько строк — и сразу захлопнула. Поняла, что перечитать сейчас, уже взрослыми глазами, — это значит погубить тот детский восторг. Какие-то книги лучше не перечитывать, чтобы не убивать их в себе.

Чучело, Владимир Железников

Гузель Яхина:

С лекциями всемирно известного «сценарного доктора» и педагога Джона Труби я познакомилась три года назад, ещё в киношколе. Он предлагает свой авторский подход к построению сюжетных узоров разных историй (будь то кинофильм, роман, телевизионный сериал или пьеса). Очень ждала русскоязычное издание. В прошлом году наконец дождалась.

Несмотря на угрожающее название «Анатомии», мне она показалась не жёстким учебником, описывающим эдакий механистический подход конструирования истории из отдельных деталей, а скорее инструментом формирования у сценариста (драматурга, писателя) интуитивного подхода к сочинению сюжетных узоров. У книги есть ещё и подзаголовок — «22 шага к созданию успешного сценария»; она вышла в издательстве «Альпина нон-фикшн». Из учебников модных сейчас западных сценарных гуру — Кристофера Воглера, Линды Сегер, Блейка Снайдера — книга Труби показалась мне самой глубокой. И это именно тот случай, когда с каждым прочтением находишь в тексте новое.

Анатомия истории. 22 шага к созданию успешного сценария, Джон Труби

Джон Труби

Анатомия истории. 22 шага к созданию успешного сценария

Гузель Яхина:

Книги Людмилы Евгеньевны Улицкой я прочитала все до единой. И все они стоят у меня на полке в бумажном виде. На этих книгах я выросла, и, думаю, на них будет расти моя дочь. На одной из встреч с читателями, говоря о «Зелёном шатре», Людмила Евгеньевна призналась, что этот роман она «сама себе заказала» — решила написать, чтобы с его помощью рассказать своим более молодым друзьям о поколении диссидентов.

Получилось не только об этом, по-моему. Центральная метафора романа, имаго — это же обо всех нас, не только о позднем советском обществе, но и о современном обществе потребления. Имаго — биологический термин, который обозначает одну из стадий развития насекомого. Иногда имаго, будучи ещё незрелой особью, оказывается способна к размножению — может производить потомство, но не полноценное, а таких же, как и она сама, незрелых личинок.

Зеленый шатер, Людмила Улицкая

Людмила Улицкая

Зеленый шатер

Гузель Яхина:

Алексей Иванов для меня — пример авторской отваги. Он смело идёт в такие разные жанры (и неизменно на каждом новом поле оказывается интересен), что уже одно это вызывает восхищение. То фантастика («Корабли и галактика», «Земля сортировочная»). То серьёзная социальная проза («Общага-на-Крови», «Географ глобус пропил», «Блуда и МУДО»). То дух захватывающие исторические романы («Сердце Пармы», «Золото бунта», «Тобол»). Мистика («Псоглавцы», «Коммьюнити»), нон-фикшн, сценарии.

Любимое у Иванова — «Сердце Пармы», роман-легенда, выходящий далеко за пределы обычного фэнтези. Красивейшая история взаимоотношений людей земных, колдунов и шаманов, духов предков. И — серьёзный разговор о покорении Урала, о создании Российской империи, о противостоянии язычества и христианства.

Сердце Пармы, или Чердынь — княгиня гор, Алексей Иванов

Алексей Иванов

Сердце Пармы, или Чердынь — княгиня гор

fb2epub
Drag & drop your files (not more than 5 at once)