Books in the “Что читают героини Wonderzine” bookshelf created by Wonderzine

Радмила Маркидонова:

Продюсер — это манипулятор. И помимо технических задач у него есть задачи психологические. Сегодня к тебе приходит артист, который стремится вывернуть душу своего слушателя наизнанку, а завтра у тебя группа, требующая заставить пару тысяч человек танцевать до потери сознания. Дэниел Левитин пытается объяснить, как, крутя ручки на консоли, научиться управлять чувствами людей. Автор долгое время работал сессионным музыкантом и инженером звукозаписи, а затем ушёл в нейробиологи. Он прекрасно объясняет связь между звуком и ощущениями — как тембр, ритм, гармония могут повлиять не только на сиюминутное настроение, но и на становление личности.
This is Your Brain on Music, Levitin Daniel
Levitin Daniel
This is Your Brain on Music
  • 319
  • 41
  • 2
  • 5
Unavailable
Join or log in to comment
Анна Наринская, книжный критик:

Великая книга, зачем-то переведённая в разряд «книг для детей». То есть она и для детей в том числе — и в этом часть её величия. Она обращается к сущности человека, к некоему инстинкту, который от зрелости не зависит. Стивенсон вообще писатель моноидеи, его в принципе волнует только одно — странная привлекательность зла и как она достигается. Химически чистое зло — мистер Хайд — отвратительно, но пассионарно. Что же нужно добавить к нему, чтобы сделать его обаятельным? Интуитивный (и самый ранний) ответ Стивенсона на этот вопрос вылился в один из величайших образов мировой литературы. Одноногий Джон Сильвер — бессердечный убийца, способный быть искренним с ребёнком; предатель, в самых неожиданных случаях верный своему слову; необразованный пират, из реплик которого хочется составить учебник красноречия. Стивенсон создал самую яркую иллюстрацию небанальности зла, задолго до того, как спор об этом стал необходимой частью любого философствования.

Тут необходимо добавить, что классический перевод на русский Николая Чуковского прекрасен. Забавно читать, как его отец — Корней Иванович — ругает его в дневниках и предлагает исправления. Его-то собственные переводы, даже «Том Сойер», куда более бледные. А тут смелость, прямота, отрывистость. «Мёртвые не кусаются. Вот и вся моя вера. Аминь!» — говорит пират Израэль Хэндс. Что может быть круче!
Остров сокровищ, Роберт Льюис Стивенсон
Роберт Льюис Стивенсон
Остров сокровищ
  • 2.7K
  • 146
  • 25
  • 129
Анна Наринская:

Первая книга стихов, которую я прочла именно как книгу, как целое, как источник единого опыта. Мне было лет двенадцать. Я сначала (кто-то, по-моему, просто оставил книгу открытой) увидела страшное стихотворение «Чёрная весна» («Под гулы меди — гробовой / Творился перенос, / И, жутко задран, восковой /Глядел из гроба нос»), а потом проглотила, как детектив, всю книгу. И перечитываю её — именно как книгу — регулярно.

Когда я выросла, узнала, что это, возможно, не самая тщательно подготовленная книга стихов на свете — просто стопка листков, найденная, действительно, в кипарисовой шкатулке после смерти поэта: в 1909 году, не дожив до пятидесяти пяти лет, он упал и умер на ступеньках Царскосельского вокзала. Но здесь есть цельность высказывания, которую мне просто не с чем сравнить.

Анненский — совершенно недооценённый поэт. Даже те, кто его знают, говорят, что он «предтеча», и быстро переходят к тем, чьим предтечей он вроде бы был: Ахматовой, Гумилёву, Мандельштаму. И очень много теряют.
Кипарисовый ларец, Иннокентий Анненский
Иннокентий Анненский
Кипарисовый ларец
  • 57
  • 16
  • 0
  • 6
ru
Free
Анна Наринская:

Совершенно крышесносная повесть, которую не читают, ограничиваясь «Щелкунчиком» и «Крошкой Цахесом». Визионерское и в то же время ироничное произведение, вдохновлённое гравюрами Жака Калло, изображающими сцены из комедии дель арте. Есть такое довольно пошлое, но работающее описание действия некоторых текстов: «Так написано, что прямо всё видишь». А если иметь в виду, что именно там написано, — то видишь ты странные и таинственные видения.
Анна Наринская:

Я так много и часто прославляла Диккенса, «очищая» его от снобских обвинений в сентиментальности и сюсюканье, что мне трудно ещё что-либо к этому добавить. Просто вот он — идеальный роман. В смысле композиции, характеров, отношения автора с внешней жизнью, в том числе с вполне реальной политикой. В смысле его умения балансировать между своей надёжностью как творца всего, что происходит в книге, и стороннего наблюдателя, выпустившего своих персонажей и уже не совсем властного над ними. Диккенс одновременно надёжный и ненадёжный рассказчик — этому обожавший (и отчасти обскакавший) его Достоевский никогда не смог научиться.

Отдельно надо сказать о «русском Диккенсе». Это довольно сложная история. Русского Диккенса, переведённого динозаврами нашей переводческой школы — Ланном, Кривцовой, Калашниковой, — принято ругать за буквализм, они переводят «sweetheart» как «моя сладкая». Виктор Голышев как-то сказал мне, что это они переводили по завету запрещённого у нас тогда Набокова, который рекомендовал переводить слово в слово, а, мол, уж умный читатель догадается, что там написано. Но как бы то ни было, эти переводы стали частью нашей культуры, есть такое явление — «русский Диккенс». И когда я Диккенса читаю по-английски, то по русскому варианту даже скучаю.
Крошка Доррит, Чарльз Диккенс
Чарльз Диккенс
Крошка Доррит
  • 153.2K
  • 1.1K
  • 12
  • 326
Анна Наринская:

Зощенко, не устаю твердить, не «автор смешных рассказов» (то есть, конечно, да, но в последнюю очередь), а изобретатель языка, адекватного той убийственной, макабрической действительности, которая сгущалась вокруг. Вот это вот всё: «Вот, значит, помер у ней муж. Она сначала, наверное, легко отнеслась к этому событию. „А-а, — думает, — ерунда!..“ А потом видит — нет, далеко не ерунда!..», или «Открыла рот, а во рте зуб блестит» — это описания дивного нового мира, в котором нарушены все привычные связи, в котором всё надо описать заново, потому что старое умерло, а новое проросло коряво, страшно и да, смешно.

«Голубая книга» — поразительная попытка описать этим языком историю и вселенную. От «Сатирикона» Аверченко и Тэффи, с которым её часто сравнивают, её — драматически — отличает внедрение в текст тех самых знаменитых рассказов. Зощенко пытается увидеть советское как общечеловеческое: поместить «корыстную молочницу» рядом с Лукрецией Борджиа, а «аристократку» — с Мессалиной. Это не то чтобы работает, но, безусловно, действует.
Анна Наринская:

По-моему, первая вышедшая у нас книга Cонтаг. Не составленная ею самой книга, а сборник — отобранные Борисом Дубиным статьи из разных книг. Там были «Заметки о кэмпе», статья «Против интерпретации», воспоминания о Барте. Не знаю, как вышло, что до того я её не читала. Того же Барта с Бодрийяром — да, а её — нет. Меня это тогда просто сразило: что можно так думать и так писать об этом своём думанье. Что можно быть такой безапелляционной и такой свободной. Что можно связывать неочевидно связанные вещи. Что можно быть такой незашоренной и моральной одновременно. Я и сейчас всему этому поражаюсь. Вновь и вновь.

другое издание на Букмейте: https://ru.bookmate.com/books/dLV4Q8lA
Избранные эссе 1960-70-х годов, Сьюзен Сонтаг
Анна Наринская:

Два года назад я написала большой текст про Исайю Берлина. Извините, но процитирую сама себя. Всякий раз (то есть много, много раз на дню), когда в ожесточённых интернет-дебатах вслед за обвинением кого-то из спорящих в «либеральном терроре» и участии в «либеральном парткоме» начинается выяснение того, что же такое, в конце концов, «либерал» — у нас, у них, прежде, сейчас и вообще, — следовало бы изгонять дьявола пустопорожней дискуссии просто одним именем Исайи Берлина.

Потому что чем бессмысленно путаться в терминах, лучше присмотреться к образцовому экземпляру. К примеру, безупречной, по определению неистерической либеральной позиции. К мировоззрению без примеси хоть какого-то самообмана: так что в него укладывалось и понимание внутренней противоречивости главной ценности либерализма — свободы, и сознание того, что «основной задачей достойного общества является поддержание неустойчивого равновесия, а это значит, что правила, ценности, принципы должны уступать друг другу, в каждой новой ситуации — по-новому».

Добавить тут нечего. Эталон — он и есть эталон.
Философия свободы. Европа, Исайя Берлин
Анна Наринская:

Дашевского я, как и многие, считаю одним из важнейших голосов последнего времени — и в стихах, и в публицистике. Он стоит особняком от всего, что происходит: уровень его ума и проницательности какой-то принципиально иной, чем вокруг. Помню, когда мы писали вместе для «Коммерсантъ Weekend», я просила его отрецензировать какую-то довольно дрянную книжку. А он в это время для себя читал дневники отца Александра Шмемана. И вот он полистал-полистал предложенный мною томик, потом вздохнул и совершенно серьёзно говорит: «Извини, я не могу переключиться на это с вот того драгоценного». Так я почти всегда чувствую, когда «переключаюсь» с Гришиных статей на нашу периодику.

Эту книжку я люблю особенно, потому что помню, как она делалась. Это было незадолго до его смерти. Он лежал в больнице и решил сам отобрать тексты, один поменял значительно — и попросил нашу подругу Дуся Красовицкую сверстать книжечку, а нашего младшего друга Даню Пиунова — отпечатать её в маленькой типографии. Любимое моё стихотворение оттуда (если не считать очень известных «Марсиан в застенках Генштаба») — «примерный» перевод Т. С. Элиота:

Так как крылья мои — уже не парящий парус,
а просто бьющие воздух ласты,
воздух, который иссох и сжался:
он и произволение наше стали малы и сухи.
Научи нас жалению и безучастью,
научи нас сидеть сложа руки.
Стихотворения и переводы, Григорий Дашевский
Григорий Дашевский
Стихотворения и переводы
  • 269
  • 29
  • 0
  • 15
Анна Наринская:

Что тут сказать? Перечитывала, перечитываю и буду перечитывать.
Война и мир, Лев Толстой
Лев Толстой
Война и мир
  • 57.9K
  • 36.7K
  • 217
  • 1.3K
ru
Free
Софья Капкова, генеральный директор фестиваля Context:

Первый раз я прочитала эту книгу Толстого в шестом классе. Тогда я восприняла её как любовный роман, страшно сопереживала героине и очень эмоционально воспринимала всё, что с ней происходит: эти жуткие уши старого злого мужа, которые она уже не могла выносить, все её мытарства. Спустя пять лет, в университете, я перечитала «Каренину» и обнаружила, что муж не такой уж и ужасный. Даже стала, наоборот, сопереживать ему — человеку мягкому, интеллигентному, доброму и понимающему. А молодой бессмысленный любовник страшно начал раздражать.

Спустя ещё несколько лет, на отдыхе, из-за отсутствия других книг я вернулась к Толстому и удивилась, как изменилось моё отношение к самой Анне. Мне тридцатилетней невозможно было понять, как она, взрослая женщина с ребёнком, позволила себе быть такой безответственной. Теперь у меня есть правило: раз в десятилетие (мне скоро будет сорок) я перечитываю «Каренину», которая работает как лакмусовая бумажка моих внутренних перемен.
Анна Каренина, Лев Толстой
Лев Толстой
Анна Каренина
  • 89.6K
  • 27.7K
  • 384
  • 1.8K
ru
Free
Софья Капкова:

Я всегда очень сильно сопереживаю женщинам — и в кино, и в литературе, и в жизни. Мне их больше жаль, чем мужчин. Дидро я тоже читала в школе, будучи максималисткой с типичными подростковыми проблемами. Страница за страницей я осознавала, что моя жизнь не так уж и плоха. Несчастная Мария, её злоключения и тяготы — пример трудной судьбы в любые времена, вне зависимости от происхождения, вероисповедания и уровня жизни. Эта книга Дидро — идеальное чтение для девушки подросткового возраста.
Монахиня, Дени Дидро
Дени Дидро
Монахиня
  • 546
  • 134
  • 11
  • 36
Софья Капкова:

Боккаччо не произвёл на меня никакого впечатления на первых курсах, зато когда мне было под тридцать, я поняла, какой это чувственный текст. У меня была близкая подруга, которая переживала сильный роман: с возлюбленным они переписывались цитатами из «Декамерона». Оказалось, что я в жизни не читала ничего более сексуального, чем их переписка. О любовных романах есть стереотип, что это что-то в духе «Он поцеловал её в шею, и она покрылась мурашками до кончиков пальцев». Жуткая пошлятина. А здесь эротична каждая цитата. Если у кого-то печальный конец любви ещё не настал (а он обязательно настанет), то, чтобы продлить чувство, стоит перечитать Боккаччо.
Декамерон, Джованни Боккаччо
Джованни Боккаччо
Декамерон
  • 1.5K
  • 7
  • 2
  • 13
ru
Free
Софья Капкова:

Недавно я в третий раз стала мамой — казалось бы, чему уже удивляться, вроде бы и так всё отлично знаешь. Но открытия продолжают случаться — например, с книгами. В Америке я оказалась в магазине, где было полно мам и детей с нянями и колясками, и выбирала издания, в том числе о беременности. Доброжелательная уборщица, увидев у меня гору книг, предложила помощь и начала обсуждать со мной будущие покупки. Одна книга с обложкой, на которой было написано «20 миллионов проданных копий» быстро привлекла моё внимание, а моя собеседница посмотрела на меня удивлённо: «Как, вы ничего о ней не знаете? Это же настоящая библия!»

Книжка устроена таким магическим образом, что даёт ответы на все текущие вопросы. Допустим, ты просыпаешься с утра с каким-то дискомфортом или новым ощущением, открываешь страницу с точным днём своей беременности и читаешь о том, как ты себя чувствуешь, и узнаёшь, что это нормально и скоро пройдёт. Книга настолько популярна, что компания даже выпустила мобильное приложение, где в режиме реального времени в телефоне ты можешь проконтролировать, что сейчас происходит с тобой и с твоим малышом. Книга достаточно толстая, но без неё я не выходила даже на прогулку. Мысль о том, что всё под контролем и под рукой есть ответ на любой вопрос, очень успокаивает.
What to Expect When You're Expecting, Heidi Murkoff, Sharon Mazel
Heidi Murkoff, Sharon Mazel
What to Expect When You're Expecting
  • 42
  • 0
  • 0
  • 3
Софья Капкова:

Как человек, делающий фестиваль о современной хореографии, я уже не первый год читаю дневники танцовщиков и мемуары хореографов. И книга с таким названием не могла пройти мимо. Мне казалось, что я много знаю об этом человеке, однако книга стала открытием. Она укрепила мою веру в то, что то, чем я занимаюсь, очень правильно.

Оказалось, что у нас похож взгляд на мир. Эта биография не только полное изложение судьбы главного русского антрепренёра, но и исторический справочник того, что происходило с Россией чуть больше ста лет назад. Люди, которые занимаются культурой в нашей стране сегодня, отлично узнают себя в героях книги. В России всё те же проблемы: бесконечный поиск денег, цензура. С одной стороны, это огорчает, с другой — заставляет смириться.
Злата Николаева, PR-специалист:

Лучшая в мире книга о дороге. О дороге, которой нам всем так часто не хватает — из не пойми откуда в не пойми куда, прыгнув на крышу товарняка, заработав царапины и ссадины. Вырасту — обязательно уеду на север США или в Канаду.
Бродяги Дхармы, Джек Керуак
Джек Керуак
Бродяги Дхармы
  • 5.5K
  • 1.3K
  • 36
  • 194
Злата Николаева:

Одна из первых книжек, которую я прочитала самостоятельно и перечитывала раз пятьсот. «Он быстро расширялся, и вдруг они увидели перед собой море туч. Сверху оно казалось до того мягким и красивым, что так и хотелось залезть в него ногами, потанцевать и покувыркаться в нём» — лучшее описание желаний, которое я когда-либо слышала. Есть ещё одно желание: лет с двадцати хочу сделать татуировку с фрекен Снорк, всё никак не соберусь.
Комета прилетает, Туве Янссон
Туве Янссон
Комета прилетает
  • 744
  • 120
  • 12
  • 48
Алиса Хазанова, режиссёр и актриса:

Это одна из первых книг, которые заставили меня задуматься о нелинейном способе рассказывать истории. Барикко — в одном шаге от китча и сахарного сиропа, но, мне кажется, никогда не входит на территорию излишней сентиментальности. Эта книга не только очень поэтичная история любви, но ещё и один из лучших примеров моей любимой структуры изложения: когда несколько как бы не связанных между собой историй переплетаются в финале. Барикко пишет так, что его проза моментально пробуждает сильные визуальные образы — в ней чувствуется не только писатель, но ещё и музыкант.
Море-океан, Алессандро Барикко
Алессандро Барикко
Море-океан
  • 690
  • 182
  • 6
  • 33
Алиса Хазанова:

Читать поэзию на иностранном языке всегда трудно: приходится или домысливать, или бесконечно искать нужное значение на родном. Вопрос «Do i dare disturb the universe?» из «Любовной песни» Элиота — один из главных для меня. Каждый человек, который занимается творчеством, себе такой вопрос, вероятно, задаёт, а если не задаёт, то это не проходит бесследно. Вопрос очень корректно сформулирован и воплощает правильную, с моей точки зрения, позицию: он отражает сомнение в собственной значимости и работу с болезненным эго. Поэзию и литературу я вообще воспринимаю как музыку — и если в книге для меня находится ритм, то чтение превращается в удовольствие.
The Waste Land, T.S. Eliot
T.S. Eliot
The Waste Land
  • 427
  • 9
  • 2
  • 16
Free
Екатерина Кронгауз, основательница Kidsout:

Одной из важных моих читательских черт является то, что я ни черта не помню про книжку спустя всего год после ее прочтения. Настолько, что я, даже перечитывая, ничего не помню. Может, это скоро определят как генетическую мутацию, и мне можно будет перестать быть позором интеллигентной семьи. В общем, этот роман я читала так давно, что помню только завязку. Начало двадцатого века, два выпускника гимназии — еврей Рабинович и русский Попов — меняются документами, а значит, и жизнями. Русский мальчик, который начинает жить жизнью еврея, оказывается посреди знаменитого дела Бейлиса (то есть русский Попов в роли Бейлиса), которого обвиняли в том, что он пускает христианских младенцев на мацу.
Кровавая шутка, Шолом-Алейхем
Шолом-Алейхем
Кровавая шутка
  • 103
  • 1
  • 0
  • 2
Екатерина Кронгауз:

Невероятная реальная история про человека по имени Билли Миллиган, у которого было множественное расщепление личности. Выяснилось это тогда, когда он предстал перед судом по делу о трех изнасилованиях. Слово за слово — открылись десять личностей разных возрастов, внешности, национальности, языка. Сначала адвокаты считали, что он их разводит, но быстро поверили. Потом прокуроры считали, что их разводит он и адвокаты, но тоже быстро поверили. Его оправдали. Потом пытались сливать похожие личности по парам, почти достигли успеха, начали социализировать — тут возмутились окрестные жители и отправили его в психиатрическую больницу. От ужаса у него расщепились все личности и добавилось еще немного. Короче, всего личностей у Билли было двадцать шесть, и это очень интересно.
Таинственная история Билли Миллигана, Дэниел Киз
Дэниел Киз
Таинственная история Билли Миллигана
  • 18.3K
  • 828
  • 429
  • 746
ru
Unavailable
fb2epub
Drag & drop your files (not more than 5 at once)